В последние дни снова поднялась волна обсуждений: «Психотерапевт обязан быть психически здоровым и устойчивым». Триггером стала трагическая гибель Виктора Ялома — психотерапевта и сына Ирвина Ялома.
За такой «обязанностью» стоит понятное желание клиентов получить гарантию безопасности через психическое здоровье специалиста. Это как гарантия того, что он способен себя контролировать и обеспечивать качественную работу.
В мире, где неопределенность стала базовой характеристикой жизни, очень хочется, чтобы хотя бы в кабинете психическое здоровье психотерапевта было «под контролем». Нет (психиатрического) диагноза — значит, специалист надежен. Хотя наличие диагноза, даже психиатрического, может и позитивно характеризовать психотерапевта. По крайней мере, психотерапевт знает о своей проблеме и, скорее всего, как-то ей занимается. Большую проблему представляют «непролеченные» коллеги с деструктивными установками. В психиатрической практике мы называли таких пациентов психопатами, хотя это мало соответствует клинической действительности (подавляющее большинство было акцентуантами).
Современная популярная психология предлагает разные «имена» для таких людей (нарцисс, абьюзер, токсик, параноик, социопат). Они могут приходить в психотерапию в качестве специалиста и отыгрывать там свои непроработанные паттерны, в том числе деструктивные для терапии. На поверхности они «пышут психическим здоровьем», а в терапии могут поступать деструктивно. Вот эти коллеги представляют бОльшую опасность для клиента и всего сообщества. Но и они тоже работают и тоже помогают! Мы можем сколько угодно возмущаться их некомпетентности, но они имеют и вполне довольных клиентов, у которых есть совершенно другой взгляд на этих специалистов. В конце концов, лучший специалист не тот, кого все считают крутым, а который помог именно мне, чтобы о нем ни говорили. И обратно, естественно, тоже.
Наличие психического расстройства и способность профессионала с ним жить — действительно «две большие разницы». Утопично полагать, что психотерапевт может полностью защитить себя от психических и социальных трудностей. И какова мера этих «разниц»? Вопросы, которые тогда возникают, гораздо менее удобные:
Мы все хотим идеального специалиста. Не только в психотерапии — везде. Хотим, чтобы тот, кто чинит машину, ремонтирует квартиру, шьет одежду, лечит или сопровождает в тяжелый период, были бы «в порядке» и делали бы свою работу лучше всех. Идеал недостижим, мы даже это понимаем, но все равно продолжаем искать безупречных.
Психотерапевт — такой же человек, как и его клиенты. Он может болеть, в том числе психически, переживать тяжелые периоды. Может даже умереть — в том числе от последствий психического расстройства. Это не делает специалиста «неправильным», это лишь показывает его человеческие качества — жить, болеть, выздоравливать, умирать.
Страх клиентов «попасть к больному специалисту» и страх самих специалистов «сойти с ума от этой работы» — схожие страхи утраты контроля и определенности. Мы пытаемся создать островки иллюзорные стабильности: деньги, недвижимость, статус, выбор «здорового» психотерапевта. А жизнь продолжает напоминать, что определенности не бывает. И в кабинете у специалиста тоже. У него, как и у любого живого человека, есть свои проблемы. Если он о них знает — это уже хорошо. Если он ими занимается — почти прекрасно. На психотерапию уязвимости психотерапевта могут влиять совершенно противоположным образом: давать новое понимание или способствовать отреагированию. Первое позволяет тоньше и глубже понимать клиента, а второе представляет опасность для терапевтических отношений.
Принятие того, что психотерапевт — живой человек со своими уязвимостями, — это не снижение планки. Это отказ от инфантильного требования идеальности. И, возможно, начало более зрелых и по-настоящему более безопасных отношений в терапии. В конце концов, ничего не мешает клиенту отправить своего психотерапевта к профильному специалисту со словами: «Мне кажется, здесь у вас проблемы, вам пора бы на них обратить внимание». Может быть, это самое хорошее подтверждение того, что клиент вырос и уже может заботиться даже о специалисте. И вообще, это хороший типовой вопрос в терапии, когда вы находитесь в какой-то сложной ситуации с клиентом: «Что со мной, как с психотерапевтом, не так?». Иногда клиент очень точно отражает нашу проблематику!
За такой «обязанностью» стоит понятное желание клиентов получить гарантию безопасности через психическое здоровье специалиста. Это как гарантия того, что он способен себя контролировать и обеспечивать качественную работу.
В мире, где неопределенность стала базовой характеристикой жизни, очень хочется, чтобы хотя бы в кабинете психическое здоровье психотерапевта было «под контролем». Нет (психиатрического) диагноза — значит, специалист надежен. Хотя наличие диагноза, даже психиатрического, может и позитивно характеризовать психотерапевта. По крайней мере, психотерапевт знает о своей проблеме и, скорее всего, как-то ей занимается. Большую проблему представляют «непролеченные» коллеги с деструктивными установками. В психиатрической практике мы называли таких пациентов психопатами, хотя это мало соответствует клинической действительности (подавляющее большинство было акцентуантами).
Современная популярная психология предлагает разные «имена» для таких людей (нарцисс, абьюзер, токсик, параноик, социопат). Они могут приходить в психотерапию в качестве специалиста и отыгрывать там свои непроработанные паттерны, в том числе деструктивные для терапии. На поверхности они «пышут психическим здоровьем», а в терапии могут поступать деструктивно. Вот эти коллеги представляют бОльшую опасность для клиента и всего сообщества. Но и они тоже работают и тоже помогают! Мы можем сколько угодно возмущаться их некомпетентности, но они имеют и вполне довольных клиентов, у которых есть совершенно другой взгляд на этих специалистов. В конце концов, лучший специалист не тот, кого все считают крутым, а который помог именно мне, чтобы о нем ни говорили. И обратно, естественно, тоже.
Наличие психического расстройства и способность профессионала с ним жить — действительно «две большие разницы». Утопично полагать, что психотерапевт может полностью защитить себя от психических и социальных трудностей. И какова мера этих «разниц»? Вопросы, которые тогда возникают, гораздо менее удобные:
- Может ли сексолог иметь собственные сексуальные проблемы?
- Должен ли специалист по психосоматике быть соматически здоровым? Его собственный негативный телесный опыт делает его более компетентным или наоборот?
- Нарколог, который любит после работы выпить бокал пива, уже профнепригоден, или только после двух литров в день?
- А если у психолога проблемы с организацией отдыха, выгоранием, построением отношений — это автоматически делает его некомпетентным в этих вопросах? Или даже вредным и небезопасным?
Мы все хотим идеального специалиста. Не только в психотерапии — везде. Хотим, чтобы тот, кто чинит машину, ремонтирует квартиру, шьет одежду, лечит или сопровождает в тяжелый период, были бы «в порядке» и делали бы свою работу лучше всех. Идеал недостижим, мы даже это понимаем, но все равно продолжаем искать безупречных.
Психотерапевт — такой же человек, как и его клиенты. Он может болеть, в том числе психически, переживать тяжелые периоды. Может даже умереть — в том числе от последствий психического расстройства. Это не делает специалиста «неправильным», это лишь показывает его человеческие качества — жить, болеть, выздоравливать, умирать.
Страх клиентов «попасть к больному специалисту» и страх самих специалистов «сойти с ума от этой работы» — схожие страхи утраты контроля и определенности. Мы пытаемся создать островки иллюзорные стабильности: деньги, недвижимость, статус, выбор «здорового» психотерапевта. А жизнь продолжает напоминать, что определенности не бывает. И в кабинете у специалиста тоже. У него, как и у любого живого человека, есть свои проблемы. Если он о них знает — это уже хорошо. Если он ими занимается — почти прекрасно. На психотерапию уязвимости психотерапевта могут влиять совершенно противоположным образом: давать новое понимание или способствовать отреагированию. Первое позволяет тоньше и глубже понимать клиента, а второе представляет опасность для терапевтических отношений.
Принятие того, что психотерапевт — живой человек со своими уязвимостями, — это не снижение планки. Это отказ от инфантильного требования идеальности. И, возможно, начало более зрелых и по-настоящему более безопасных отношений в терапии. В конце концов, ничего не мешает клиенту отправить своего психотерапевта к профильному специалисту со словами: «Мне кажется, здесь у вас проблемы, вам пора бы на них обратить внимание». Может быть, это самое хорошее подтверждение того, что клиент вырос и уже может заботиться даже о специалисте. И вообще, это хороший типовой вопрос в терапии, когда вы находитесь в какой-то сложной ситуации с клиентом: «Что со мной, как с психотерапевтом, не так?». Иногда клиент очень точно отражает нашу проблематику!