Присказка была в предыдущем посте, а теперь сама «сказка» о проблематике работы российского психотерапевта. Система-власть зашла в кабинет пси-специалиста и продолжает в нем закрепляться. Начало процесса я остро почувствовал в первую неделю марта 2022 года, когда на моей группе тоже разразилась война. Люди, которые еще неделю назад искренне поддерживали друг друга, теперь жаждали крови оппонентов. Через несколько встреч убийственная ненависть сменилась злостью, при которой можно было как-то прожить полтора часа в неделю. Тогда я впервые четко почувствовал свой собственный страх говорить участникам группы то, что считаю нужным. Я боялся тонких стен офиса и не очень дружелюбных соседей-бизнесменов, которые могли донести, о чем кричит моя группа. Ничего подобного не случилось. Может быть, потому, что я быстро переехал в другой офис, где мог уже «не фильтровать» свой психотерапевтический «базар». За следующие четыре года картина в условном кабинете психолога усугубилась. Правда, про это мы узнаем не на конференциях и не из научных статей, а во всевозможных кулуарах. За все это время я не встретил ни одного пространства, где это можно было бы обсудить в открытом профессиональном кругу.
К одному моему коллеге пришел новый клиент и стал рассказывать о гомосексуальных фантазиях. Мой коллега прояснял и контейнировал до того момента, пока клиент не достал удостоверение и не обвинил психотерапевта, что он не объяснил ему, «клиенту», болезненный характер его фантазий и не отправил к психиатру. Вероятно, это была контрольная закупка экстремизма, как себе ее представляют компетентные органы. Эта история не имела серьезных последствий для психотерапевта, но она не может не повлиять на последующую работу с другими, особенно новыми клиентами. Как это скажется на психотерапии? С одной стороны, разовьет способность к интуиции и Эзопову языку. С другой стороны, осложнит работу, потому что подрежет крылья (или горло?) свободе психотерапевтического творчества.
Что происходит с хирургом, если его заставить работать одной рукой? Он или откажется от профессии, или разовьет навык «однорукой» хирургии. Когда вторую руку развяжут, то он будет лучше многих «двуруких». Но до этого какая-то часть пациентов что-то потеряет. В психотерапии эти потери не так очевидны. А может быть, о них говорить нет смысла, так как в сложное время даже «однорукий» психотерапевт — это ценный вклад в психическое здоровье общества. Но в любом случае качество «однорукой» психотерапии будет обеспечиваться за счет профессионального выгорания психотерапевта.
Складывается впечатление, что в российском пространстве мы движемся в сторону единственно возможной КГБ-терапии — «интегративного» вида психотерапии, который самым экстремистски-разрушительным образом обездвиживает психотерапевтический процесс. Катастрофичнее всего психоаналитический, где положено говорить обо всем. Можно сколько угодно рассуждать о качестве психотерапевтической помощи, важности соблюдения этических принципов, защищающих клиентов законах, значимости научных исследований и доказательности в психотерапии. Но если психотерапевта лишают гибкости и творчества через нагнетание страха, манипуляциями виной и ответственностью — это опасно для терапевтических отношений. Если психотерапевт вынужден думать, как бы не навредить себе неосторожным высказыванием, то пространство для интервенций сужается до набора безопасных фраз, прописанных в методических рекомендациях.
К частному психотерапевту пришла женщина в подавленном настроении. Ее муж-комбатант (лицо, принимающее непосредственное участие в боевых действиях) был демобилизован по ранению, алкоголизировался и бил ее. Женщина искала выход из ситуации и сначала пошла к «государственному» психотерапевту. Своей проблемой она считала созависимость и хотела с этим что-то сделать. Но «государственный» психотерапевт порекомендовал ей терпеть и продолжать жить с мужем. Ее не удовлетворила эта консультация, поэтому она продолжила поиск. Частный психотерапевт сказал ей, что это ее полное право решать, с кем ей жить, — ее настроение на глазах улучшилось. Благо для психотерапевта, что это не было контрольной закупкой очередного экстремизма.
Тема войны и ее последствий (ПТСР, реабилитация комбатантов, военная травма) в психиатрических конференциях неуклонно растет от 2022 к 2026. Однако и здесь число докладов на тему, связанную с войной, составляет 3–10%, и это обычно не пленарные доклады, а секционные. Но если мы берем психоаналитические конференции, то в них проблематика войны и ее последствий практически не звучит. Мы предпочитаем углубляться в теорию и обсуждать проблемы искусственного интеллекта.
Обездвиживает самоцензура организаторов на исследование этой очень актуальной для многих клиентов темы. При этом на тех психоаналитических конференциях, где мне посчастливилось поучаствовать и где тема войны была затронута (справедливости ради надо сказать, что они прошли за пределами России), был очень живой отклик. Получается, что коллегам есть что сказать, если организаторы создают для этого минимальные условия в виде соответствующей матрицы докладов и круглых столов. А вот когнитивно-поведенческие и травматерапевты, EMDR — из года в год все больше уделяют внимание ПТСР, реабилитации комбатантов, моральной травме. Видимо, у психоаналитиков сильнее развиты способности к вытеснению.
Обездвиживается не только клиническая практика, но и наука. Уже в 2022-м году написать кандидатскую диссертацию и даже диплом, в названии которого присутствует слово «гендер», было невозможно. Мало исследуется проблема психологического напряжения в обществе, связанного с войной, — слишком щекотливая тема и большая вероятность неудобных результатов. Хотя наука и должна заниматься самыми щекотливыми вопросами, от которых совершенно не смешно. Однако составляются методические (научные?) рекомендации для психотерапевтов и психологов, как отговаривать от абортов и как уговаривать женщин сохранять. Позитивный момент в том, что для подобных рекомендаций бывает не так-то просто найти авторов. Поставить подпись под таким документом — отрицательно увековечить себя в глазах коллег.
В одном образовательном учреждении с большими ресурсами исследуют проблематику комбатантов, но учащийся не может защитить выпускную работу, если она свидетельствует о негативной адаптации комбатантов в мирном социуме. А вот если результат позитивный — проблем с защитой не будет, и даже предложат написать статью для профильного журнала.
Обездвиживание затрагивает разные стороны профессионального тренинга. Те же супервизии. Супервизант, называя имя, смущенно упоминает, что это иноагент, «на всякий случай». Приходится думать не о сопротивлении и переносах, динамике терапии и анамнезе, а своей безопасности и новых правилах игры КГБ-Терапии.
А может быть, то, что я описал, всего лишь отражение моего информационно-эмигрантского пузыря, оторванного от текущей российской действительности?
К одному моему коллеге пришел новый клиент и стал рассказывать о гомосексуальных фантазиях. Мой коллега прояснял и контейнировал до того момента, пока клиент не достал удостоверение и не обвинил психотерапевта, что он не объяснил ему, «клиенту», болезненный характер его фантазий и не отправил к психиатру. Вероятно, это была контрольная закупка экстремизма, как себе ее представляют компетентные органы. Эта история не имела серьезных последствий для психотерапевта, но она не может не повлиять на последующую работу с другими, особенно новыми клиентами. Как это скажется на психотерапии? С одной стороны, разовьет способность к интуиции и Эзопову языку. С другой стороны, осложнит работу, потому что подрежет крылья (или горло?) свободе психотерапевтического творчества.
Что происходит с хирургом, если его заставить работать одной рукой? Он или откажется от профессии, или разовьет навык «однорукой» хирургии. Когда вторую руку развяжут, то он будет лучше многих «двуруких». Но до этого какая-то часть пациентов что-то потеряет. В психотерапии эти потери не так очевидны. А может быть, о них говорить нет смысла, так как в сложное время даже «однорукий» психотерапевт — это ценный вклад в психическое здоровье общества. Но в любом случае качество «однорукой» психотерапии будет обеспечиваться за счет профессионального выгорания психотерапевта.
Складывается впечатление, что в российском пространстве мы движемся в сторону единственно возможной КГБ-терапии — «интегративного» вида психотерапии, который самым экстремистски-разрушительным образом обездвиживает психотерапевтический процесс. Катастрофичнее всего психоаналитический, где положено говорить обо всем. Можно сколько угодно рассуждать о качестве психотерапевтической помощи, важности соблюдения этических принципов, защищающих клиентов законах, значимости научных исследований и доказательности в психотерапии. Но если психотерапевта лишают гибкости и творчества через нагнетание страха, манипуляциями виной и ответственностью — это опасно для терапевтических отношений. Если психотерапевт вынужден думать, как бы не навредить себе неосторожным высказыванием, то пространство для интервенций сужается до набора безопасных фраз, прописанных в методических рекомендациях.
К частному психотерапевту пришла женщина в подавленном настроении. Ее муж-комбатант (лицо, принимающее непосредственное участие в боевых действиях) был демобилизован по ранению, алкоголизировался и бил ее. Женщина искала выход из ситуации и сначала пошла к «государственному» психотерапевту. Своей проблемой она считала созависимость и хотела с этим что-то сделать. Но «государственный» психотерапевт порекомендовал ей терпеть и продолжать жить с мужем. Ее не удовлетворила эта консультация, поэтому она продолжила поиск. Частный психотерапевт сказал ей, что это ее полное право решать, с кем ей жить, — ее настроение на глазах улучшилось. Благо для психотерапевта, что это не было контрольной закупкой очередного экстремизма.
Тема войны и ее последствий (ПТСР, реабилитация комбатантов, военная травма) в психиатрических конференциях неуклонно растет от 2022 к 2026. Однако и здесь число докладов на тему, связанную с войной, составляет 3–10%, и это обычно не пленарные доклады, а секционные. Но если мы берем психоаналитические конференции, то в них проблематика войны и ее последствий практически не звучит. Мы предпочитаем углубляться в теорию и обсуждать проблемы искусственного интеллекта.
Обездвиживает самоцензура организаторов на исследование этой очень актуальной для многих клиентов темы. При этом на тех психоаналитических конференциях, где мне посчастливилось поучаствовать и где тема войны была затронута (справедливости ради надо сказать, что они прошли за пределами России), был очень живой отклик. Получается, что коллегам есть что сказать, если организаторы создают для этого минимальные условия в виде соответствующей матрицы докладов и круглых столов. А вот когнитивно-поведенческие и травматерапевты, EMDR — из года в год все больше уделяют внимание ПТСР, реабилитации комбатантов, моральной травме. Видимо, у психоаналитиков сильнее развиты способности к вытеснению.
Обездвиживается не только клиническая практика, но и наука. Уже в 2022-м году написать кандидатскую диссертацию и даже диплом, в названии которого присутствует слово «гендер», было невозможно. Мало исследуется проблема психологического напряжения в обществе, связанного с войной, — слишком щекотливая тема и большая вероятность неудобных результатов. Хотя наука и должна заниматься самыми щекотливыми вопросами, от которых совершенно не смешно. Однако составляются методические (научные?) рекомендации для психотерапевтов и психологов, как отговаривать от абортов и как уговаривать женщин сохранять. Позитивный момент в том, что для подобных рекомендаций бывает не так-то просто найти авторов. Поставить подпись под таким документом — отрицательно увековечить себя в глазах коллег.
В одном образовательном учреждении с большими ресурсами исследуют проблематику комбатантов, но учащийся не может защитить выпускную работу, если она свидетельствует о негативной адаптации комбатантов в мирном социуме. А вот если результат позитивный — проблем с защитой не будет, и даже предложат написать статью для профильного журнала.
Обездвиживание затрагивает разные стороны профессионального тренинга. Те же супервизии. Супервизант, называя имя, смущенно упоминает, что это иноагент, «на всякий случай». Приходится думать не о сопротивлении и переносах, динамике терапии и анамнезе, а своей безопасности и новых правилах игры КГБ-Терапии.
А может быть, то, что я описал, всего лишь отражение моего информационно-эмигрантского пузыря, оторванного от текущей российской действительности?