Все-таки возьму слово «параноик» в кавычки, так как это наш профессиональный сленг с оттенком стигматизации. Наблюдающее Эго — способность человека замечать собственные мысли, чувства и реакции, не отождествляясь с ними полностью. Понятие получило важное теоретическое оформление в 1934 году, когда Ричард Стерба описал терапевтическое расщепление Эго: одна часть клиента непосредственно переживает конфликт, а другая способна наблюдать за происходящим вместе с аналитиком.
Фрейд в анализе случая Шребера (1911) рассматривал паранойю через механизмы защиты и проекции. Мелани Кляйн позднее связала тревогу преследования с ранними объектными отношениями, расщеплением и проекцией. Постепенно параноидность стали рассматривать не только как проявление психоза, но и как способ организации психической жизни, встречающийся на разных уровнях личностного функционирования (О. Кернберг, Н. Мак-Вильямс).
Не буду вдаваться в психиатрические дефиниции, а, напротив, примитивизирую ситуацию. Речь идет о клиенте, который подозрительно относится к окружающему миру, и это его стабильная черта. Не важно, какой диагноз ему поставят психиатры в виде синдрома (паранойяльный, параноидный, парафренный) или нозологии (расстройство личности, шизофрения, БАР). Важно, что этот клиент через свою подозрительность неплохо для себя объясняет этот мир, и это ему зачем-то очень нужно. Он замечает малейшие изменения в интонации аналитика, выражения его лица, паузы, случайные движения. Запоминает детали предыдущих встреч, обнаруживает противоречия в его высказываниях. Иногда совершенно справедливо, а иногда — с очень существенными искажениями.
Проблема не обязательно в том, что он наблюдает неправильно. Вопрос в том, как он использует результаты наблюдения. Наблюдательность должна помогать нам адаптироваться к жизни и людям, но у «параноика» это все отображается нестабильно: то очень точно, то искажено до неузнаваемости, или в сложном миксе первого и второго.
Один пациент постоянно видел в моем обычном поведении признаки пренебрежения. В назначенное время он стучался в кабинет, я открывал дверь — она открывалась наружу — и делал шаг назад, чтобы пропустить его в кабинет. Но он считал, что я от него шарахаюсь. Я закрывал форточку зимой — он считал, что я перекрываю ему свежий воздух. Когда сессия заканчивалась, я открывал дверь своим психиатрическим ключом и слегка толкал ее вперед, чтобы она не захлопнулась. А он был уверен, что я распахиваю перед ним дверь, буквально вышвыривая его из кабинета.
Самой неудачной тактикой в таких случаях пытаться рационально объяснить клиенту, что все не так. Не намного лучше — начать оправдываться. Это будет выглядеть так, как будто вы ему хотите сказать, что он вас неправильно понял. Он все понял правильно! Просто через свою собственную оптику «параноика», которая от чего-то спасает его в жизни. Клиент чувствует преследование и пренебрежение, и попытка рационального объяснения, что это все не так, гарантированно проиграет эмоциональному переживанию, что все именно так. Интерпретация тоже может потребоваться, но когда этот тип защиты будет терять свою актуальность, на что могут уйти годы.
Прямолинейное присоединение типа «да, шарахаюсь, перекрываю, вышвыриваю» небезопасно, поскольку усиливает чувство преследования и отвержения. Хотя и удача тоже возможна: по крайней мере, у клиента появится ощущение, что психотерапевт его не обманывает, так как признает его взгляды на мир. Но какая чаша весов перевесит — отвержение или признание — большой вопрос. А если есть возможность риск минимизировать, то лучше это сделать.
Я бы предложил «дружелюбную конфронтацию»: в ответ на едкое замечание клиента парировать, не отрицая его точки зрения, но и не соглашаясь с ней полностью. В конце концов, по мнению клиента, это вы его хотите уничтожить, так что даже последняя интервенция мне не кажется рискованной: она ставит границы агрессии и указывает, что ей на данный момент нет места. И лучше всего делать интервенции в объектно-ориентированной технике, например:
— Как интересно сказано — шарахаюсь! Да, я сегодня в отличной форме перед началом нашей сессии. Сегодня моя голова работает особенно хорошо.
— Да, иногда нужно закрыть форточку, чтобы создать теплую атмосферу.
— О нет! Если я захочу кого-то вышвырнуть из кабинета, это будет сложно с чем-либо перепутать.
Конечно, все это следует говорить не в последние минуты сессии, а чем раньше, тем лучше. Чтобы была возможность канализировать аффекты клиента в перенос и его обсуждение. Что-то сконтейнировать — принять без комментариев, а с чем-то можно и поиграть в «дружелюбную конфронтацию», эгодистонное присоединение, отзеркаливание.
При этом наблюдающее Эго «параноика» может удивительно точно отражать фантастические конструкции семейных систем. Такой клиент способен почувствовать и выразить довольно прямо, например, то, как его уничтожает его семья. Может быть, он будет говорить про ядовитые грибы, «Новичок» или газы. Ну, за этим будет легко угадываться уничтожающий сарказм, убийственная критика или удушающая атмосфера. Психиатр будет рассматривать подобные утверждения как бредовые — это его оптика по форме. А для нас, психотерапевтов, важно содержание — это для нас ценнейший материал, раскрывающий бессознательное почти также хорошо, как сновидение, только наяву.
Наблюдающее Эго «параноика» ничем не хуже наблюдающего Эго условного невротика. Но когда эта защита клиента начинает смотреть на терапевтический процесс недобрым, затуманенным подозрительностью взглядом, она будет обслуживать сопротивление, подчас разрушительное. Однако и другая сторона наблюдающего Эго будет иметь место — пронзительно точно отражать глубинную проблематику семейных систем и сложный опыт раннего созревания. Психотерапевту нужно научиться отделять зерна от плевел — разрешать сопротивления и учиться видеть картину психического мира клиента через кривые, но четкие зеркала искажений.
Фрейд в анализе случая Шребера (1911) рассматривал паранойю через механизмы защиты и проекции. Мелани Кляйн позднее связала тревогу преследования с ранними объектными отношениями, расщеплением и проекцией. Постепенно параноидность стали рассматривать не только как проявление психоза, но и как способ организации психической жизни, встречающийся на разных уровнях личностного функционирования (О. Кернберг, Н. Мак-Вильямс).
Не буду вдаваться в психиатрические дефиниции, а, напротив, примитивизирую ситуацию. Речь идет о клиенте, который подозрительно относится к окружающему миру, и это его стабильная черта. Не важно, какой диагноз ему поставят психиатры в виде синдрома (паранойяльный, параноидный, парафренный) или нозологии (расстройство личности, шизофрения, БАР). Важно, что этот клиент через свою подозрительность неплохо для себя объясняет этот мир, и это ему зачем-то очень нужно. Он замечает малейшие изменения в интонации аналитика, выражения его лица, паузы, случайные движения. Запоминает детали предыдущих встреч, обнаруживает противоречия в его высказываниях. Иногда совершенно справедливо, а иногда — с очень существенными искажениями.
Проблема не обязательно в том, что он наблюдает неправильно. Вопрос в том, как он использует результаты наблюдения. Наблюдательность должна помогать нам адаптироваться к жизни и людям, но у «параноика» это все отображается нестабильно: то очень точно, то искажено до неузнаваемости, или в сложном миксе первого и второго.
Один пациент постоянно видел в моем обычном поведении признаки пренебрежения. В назначенное время он стучался в кабинет, я открывал дверь — она открывалась наружу — и делал шаг назад, чтобы пропустить его в кабинет. Но он считал, что я от него шарахаюсь. Я закрывал форточку зимой — он считал, что я перекрываю ему свежий воздух. Когда сессия заканчивалась, я открывал дверь своим психиатрическим ключом и слегка толкал ее вперед, чтобы она не захлопнулась. А он был уверен, что я распахиваю перед ним дверь, буквально вышвыривая его из кабинета.
Самой неудачной тактикой в таких случаях пытаться рационально объяснить клиенту, что все не так. Не намного лучше — начать оправдываться. Это будет выглядеть так, как будто вы ему хотите сказать, что он вас неправильно понял. Он все понял правильно! Просто через свою собственную оптику «параноика», которая от чего-то спасает его в жизни. Клиент чувствует преследование и пренебрежение, и попытка рационального объяснения, что это все не так, гарантированно проиграет эмоциональному переживанию, что все именно так. Интерпретация тоже может потребоваться, но когда этот тип защиты будет терять свою актуальность, на что могут уйти годы.
Прямолинейное присоединение типа «да, шарахаюсь, перекрываю, вышвыриваю» небезопасно, поскольку усиливает чувство преследования и отвержения. Хотя и удача тоже возможна: по крайней мере, у клиента появится ощущение, что психотерапевт его не обманывает, так как признает его взгляды на мир. Но какая чаша весов перевесит — отвержение или признание — большой вопрос. А если есть возможность риск минимизировать, то лучше это сделать.
Я бы предложил «дружелюбную конфронтацию»: в ответ на едкое замечание клиента парировать, не отрицая его точки зрения, но и не соглашаясь с ней полностью. В конце концов, по мнению клиента, это вы его хотите уничтожить, так что даже последняя интервенция мне не кажется рискованной: она ставит границы агрессии и указывает, что ей на данный момент нет места. И лучше всего делать интервенции в объектно-ориентированной технике, например:
— Как интересно сказано — шарахаюсь! Да, я сегодня в отличной форме перед началом нашей сессии. Сегодня моя голова работает особенно хорошо.
— Да, иногда нужно закрыть форточку, чтобы создать теплую атмосферу.
— О нет! Если я захочу кого-то вышвырнуть из кабинета, это будет сложно с чем-либо перепутать.
Конечно, все это следует говорить не в последние минуты сессии, а чем раньше, тем лучше. Чтобы была возможность канализировать аффекты клиента в перенос и его обсуждение. Что-то сконтейнировать — принять без комментариев, а с чем-то можно и поиграть в «дружелюбную конфронтацию», эгодистонное присоединение, отзеркаливание.
При этом наблюдающее Эго «параноика» может удивительно точно отражать фантастические конструкции семейных систем. Такой клиент способен почувствовать и выразить довольно прямо, например, то, как его уничтожает его семья. Может быть, он будет говорить про ядовитые грибы, «Новичок» или газы. Ну, за этим будет легко угадываться уничтожающий сарказм, убийственная критика или удушающая атмосфера. Психиатр будет рассматривать подобные утверждения как бредовые — это его оптика по форме. А для нас, психотерапевтов, важно содержание — это для нас ценнейший материал, раскрывающий бессознательное почти также хорошо, как сновидение, только наяву.
Наблюдающее Эго «параноика» ничем не хуже наблюдающего Эго условного невротика. Но когда эта защита клиента начинает смотреть на терапевтический процесс недобрым, затуманенным подозрительностью взглядом, она будет обслуживать сопротивление, подчас разрушительное. Однако и другая сторона наблюдающего Эго будет иметь место — пронзительно точно отражать глубинную проблематику семейных систем и сложный опыт раннего созревания. Психотерапевту нужно научиться отделять зерна от плевел — разрешать сопротивления и учиться видеть картину психического мира клиента через кривые, но четкие зеркала искажений.