Общество осуждает самораскрытие. И чем оно интимнее, тем больше. Возьмем тех же эксгибиционистов. Они всегда неправы. Об этом скажет и уголовный кодекс, и психиатрический учебник. Но это эксгибиционисты-любители, а есть и профессионалы. Например, актеры или политики. Первые показывают чужую психическую наготу. Вторые демонстрируют бесстыдство в борьбе за власть. Психотерапевты находятся где-то посередине между любителями и профессионалами, когда делятся своим клиническим опытом. Наша практика и личный стиль — это наша подноготная. Если мы приносим свои кейсы на супервизию — это не в счет. Это как осмотр у врача. Наша подноготная проступает через наши семинары или конференции, где мы делимся клиническим опытом. А если мы обнажаемся до кейсов в медийном пространстве — блоги, статьи, книги — мы уже на сто процентов эксгибиционисты.
Всякий раз, когда мы печатаем истории наших клиентов, мы не просто демонстрируем какую-то интимную часть нашей работы, но также показываем интимность нашего клиента. Никакие информированные согласия или скрупулезное обсуждение на сессии и прочие очищающие совесть уловки не снимают с нас ответственности за то, что мы поделились подноготной. Любой публикацией мы используем клиента. Информированное согласие и внимательное обсуждение — это не защита клиента, а возможность с чистой совестью сказать, в первую очередь коллегам: «Смотрите, у меня все по правилам. Я честный, хороший, этичный, бережный психотерапевт». А мне кажется, что это или лицемерие, или недопонимание ситуации. Пусть клиент согласился на эту публикацию в моменте. Но то, как она на него повлияет, и то, как он к ней отнесется через год или десять лет, мы не знаем. Может быть, ему это будет вообще наплевать — это самый хороший вариант, подтверждающий, что какая-то часть его прошлой истории потеряла болезненную актуальность. Но так бывает не всегда.
С другой стороны, эти секретные материалы необходимы психотерапевтическому сообществу, так как на них лучше всего понимается практика. Проблема возникает, если «психотерапевт-писатель» загружается виной, а «коллеги-читатели» — обвинениями. «Психотерапевтам-писателям» следует признавать ответственность за публикации, а не брать вину. Ответственность состоит в том, что я признаю риски и взвешенно иду на них. Я использую материал своего клиента для того, чтобы мои коллеги могли что-то взять из моей практики для себя. Что-то, способное помочь в их собственной работе, сделать ее с меньшим количеством напряжения и с большей пользой для клиента. Или, наоборот, что-то категорически отвергнуть: «Ну уж нет! Мне это не годится. Вот он попробовал, и результат мне не нравится». Следствие будет схожим — кто-то совершит меньше условных ошибок, избегая лишнего напряжения.
Кейсы остаются очень ценным материалом обучения. По крайней мере, на мой вкус. Самая прекрасная теория пишется для того, чтобы стать практикой. Она служит компасом, указывающим направления движения. Кейсы превращают теорию в карту реальной местности. Сложные теории играют другими красками, как только автор начинает описывать клинический материал.
В моем выборе публиковать кейсы мне помогает мой медицинский опыт с оттенком практического цинизма. Цинизм — это не только про демонстративное хулиганство, а еще про возможность посмотреть на некоторые явления без мутной политкорректности и хмурой психотерапевтической корпоративной этики. Спокойно, спокойно, коллеги, этику никто не отменяет. Но я протестую, если правила безопасности терапии превращаются в способы профессиональной кастрации.
Возвращаюсь к медицине и своим студенческим годам. Большую часть времени мы учились в различных клиниках Первого медицинского института. Надо признать, что начало девяностых годов — не самое лучшее время болеть. Не хватало элементарных вещей. «Первый мед» оставался тем местом, где можно было получить помощь хорошего уровня. Поэтому неудивительно, что люди пытались туда лечь, чтобы решить свои проблемы со здоровьем. Было одно «но» — практически любой пациент мог стать предметом исследования для студентов. Не всем это нравилось, и некоторые пациенты возмущались «повинности». Я помню, как в подобной ситуации наш преподаватель сказал пациенту примерно следующее: «Вы же понимаете, что вы легли в клинику медицинского института. Вы получаете хороший уровень медицинской помощи, которая подразумевает студентов. Им тоже надо учиться».
Я делаю свой выбор, забирая ответственность за то, что истории моих клиентов временами появляются в печатном и непечатном виде. Я в этом деле поднаторел, но это не снимает негативных последствий, а только уменьшает их вероятность. Это моя ответственность, мои риски. На сегодняшний момент они мне кажутся оправданными. Нужно отметить, что публикации в статьях и книгах кейсов не создавала мне больших проблем в отношениях с моими клиентами. Бывало даже, что это высвечивало новый уровень конфликта, который нам удавалось обсудить и преодолеть. Причем это могло касаться клиентов, которые вообще не имели отношения к публикации. Они мне предъявляли, что с ними я работаю «не так», как в кейсах. А они хотят «так». Мы обсуждали мои несовершенства и могли идти дальше.
Проблема подобного самораскрытия остается, но она мне кажется меньшим злом, чем проблема бесподобного самозакрытия.
Всякий раз, когда мы печатаем истории наших клиентов, мы не просто демонстрируем какую-то интимную часть нашей работы, но также показываем интимность нашего клиента. Никакие информированные согласия или скрупулезное обсуждение на сессии и прочие очищающие совесть уловки не снимают с нас ответственности за то, что мы поделились подноготной. Любой публикацией мы используем клиента. Информированное согласие и внимательное обсуждение — это не защита клиента, а возможность с чистой совестью сказать, в первую очередь коллегам: «Смотрите, у меня все по правилам. Я честный, хороший, этичный, бережный психотерапевт». А мне кажется, что это или лицемерие, или недопонимание ситуации. Пусть клиент согласился на эту публикацию в моменте. Но то, как она на него повлияет, и то, как он к ней отнесется через год или десять лет, мы не знаем. Может быть, ему это будет вообще наплевать — это самый хороший вариант, подтверждающий, что какая-то часть его прошлой истории потеряла болезненную актуальность. Но так бывает не всегда.
С другой стороны, эти секретные материалы необходимы психотерапевтическому сообществу, так как на них лучше всего понимается практика. Проблема возникает, если «психотерапевт-писатель» загружается виной, а «коллеги-читатели» — обвинениями. «Психотерапевтам-писателям» следует признавать ответственность за публикации, а не брать вину. Ответственность состоит в том, что я признаю риски и взвешенно иду на них. Я использую материал своего клиента для того, чтобы мои коллеги могли что-то взять из моей практики для себя. Что-то, способное помочь в их собственной работе, сделать ее с меньшим количеством напряжения и с большей пользой для клиента. Или, наоборот, что-то категорически отвергнуть: «Ну уж нет! Мне это не годится. Вот он попробовал, и результат мне не нравится». Следствие будет схожим — кто-то совершит меньше условных ошибок, избегая лишнего напряжения.
Кейсы остаются очень ценным материалом обучения. По крайней мере, на мой вкус. Самая прекрасная теория пишется для того, чтобы стать практикой. Она служит компасом, указывающим направления движения. Кейсы превращают теорию в карту реальной местности. Сложные теории играют другими красками, как только автор начинает описывать клинический материал.
В моем выборе публиковать кейсы мне помогает мой медицинский опыт с оттенком практического цинизма. Цинизм — это не только про демонстративное хулиганство, а еще про возможность посмотреть на некоторые явления без мутной политкорректности и хмурой психотерапевтической корпоративной этики. Спокойно, спокойно, коллеги, этику никто не отменяет. Но я протестую, если правила безопасности терапии превращаются в способы профессиональной кастрации.
Возвращаюсь к медицине и своим студенческим годам. Большую часть времени мы учились в различных клиниках Первого медицинского института. Надо признать, что начало девяностых годов — не самое лучшее время болеть. Не хватало элементарных вещей. «Первый мед» оставался тем местом, где можно было получить помощь хорошего уровня. Поэтому неудивительно, что люди пытались туда лечь, чтобы решить свои проблемы со здоровьем. Было одно «но» — практически любой пациент мог стать предметом исследования для студентов. Не всем это нравилось, и некоторые пациенты возмущались «повинности». Я помню, как в подобной ситуации наш преподаватель сказал пациенту примерно следующее: «Вы же понимаете, что вы легли в клинику медицинского института. Вы получаете хороший уровень медицинской помощи, которая подразумевает студентов. Им тоже надо учиться».
Я делаю свой выбор, забирая ответственность за то, что истории моих клиентов временами появляются в печатном и непечатном виде. Я в этом деле поднаторел, но это не снимает негативных последствий, а только уменьшает их вероятность. Это моя ответственность, мои риски. На сегодняшний момент они мне кажутся оправданными. Нужно отметить, что публикации в статьях и книгах кейсов не создавала мне больших проблем в отношениях с моими клиентами. Бывало даже, что это высвечивало новый уровень конфликта, который нам удавалось обсудить и преодолеть. Причем это могло касаться клиентов, которые вообще не имели отношения к публикации. Они мне предъявляли, что с ними я работаю «не так», как в кейсах. А они хотят «так». Мы обсуждали мои несовершенства и могли идти дальше.
Проблема подобного самораскрытия остается, но она мне кажется меньшим злом, чем проблема бесподобного самозакрытия.